Группа "Трамвай 11".Осенний поход 2007.Усадьба Островки.

       Материалы взяты из книги Бориса Сергеевича Соколова, академика Российской Академии Наук, лауреата Ленинской премии СССР, российской независимой премии "ТРИУМФ" и международной премии имени Николая Рериха - "Записки с берегов Имоложья" -

       Фамилия Манзей на страницах этой книги встречается чаще других, поэтому необходимо сделать некоторое отступление в прошлое, показать её родовые корни и российские связи.

        История появления в России образованных представителей старинного дворянского рода Манзеев, как укрепилось российское написание их фамилии, или Монси (Mounsey) из Шотландии, типична для России первой половины XVIII века. После петровских реформ стало очевидным, что стране явно не хватает образованных специалистов. Таковыми, в частности, оказались получившие медицинское образование в Эдинбурге и Лондоне братья-врачи Михаил и Яков (Джеймс). Манзей. Попали они в Россию разными путями, и судьбы их сложились по-разному. Михаил прибыл в Россию в 1733 году в свите принца Брауншвейгского Антона Ульри-ха, предназначавшегося в мужья принцессе Анне Леопольдовне, приходившейся племянницей императрице Анне Иоанновне. Целью этого брака было рождение наследника на русский престол; цель оправдалась - в августе 1740 года родился сын, принц Иоанн Антонович, с какой-то частицей романовской крови, которого императрица уже через два месяца объявила «в законные после себя наследники», игнорируя дочь Петра - Елизавету. Это имело роковые последствия для всего Брауншвейгского семейства.

        В ночь на 25 ноября 1741 года совершился переворот, Елизавета взошла на престол и манифестом 28 ноября 1741 года «всемилостивейше отправить повелела» всё семейство Анны Леопольдовны с сыном (ребёнком-императором) и супругом на запад, за границу Российской империи. Однако на деле это оказалось ссылкой в пределах своего Отечества, с многолюдным военным сопровождением. Всё время меняя приказания, годами задерживая караван, императрица повернула его из Лифляндии (Латвии) на восток к крепости Раненбург (Ораниенбург) на юге Рязанской губернии. И далее - на север в Холмогоры, где уже пятнадцатилетний Иван Антонович был отделён от семьи и отправлен в начале 1756 года в Шлиссельбург, где был убит в 1764 году. Гоф-хирург Двора Михаил Манзей, сразу же приставленный к новорожденному Иоанну, все эти годы разделял участь ссыльных; его имя, вплоть до Холмогор, часто упоминается в путевых рапортах сопровождавших лиц: генерала В.Ф. Салтыкова, барона Н.А. Корфа, капитана, позднее генерал-майора М.Д. Вындомского, состоявшего с 1744 по 1762 год главным приставом при Брауншвейгской фамилии в Холмогорах.

        Михаил Манзей проявил большую человечность к ссыльным. В бумагах Императорского архива М.А. Корф обнаружил, например, его заключение о необходимости остановки каравана ссыльных на 10-14 дней по причине болезненного состояния Анны Леопольдовны после родов; такое заключение Манзей дал в Дюнамюнде 17 января 1744 года под страхом смертной казни в приложении к рапорту Салтыкова. Нетерпеливая Елизавета остановила караван, но потребовала допустить к принцессе для проверки доктора Графа, также сопровождавшего караван, видимо, до крепости Раненбург. Заключения двух докторов совпали, и караван двинулся в путь только 31 января. Кстати, доктор Граф - это тоже шотландец Джеймс Грив, служивший при дворе Елизаветы; позднее на его дочери Джейн Грив в 1754 году женился Яков (Джеймс) Манзей. Возможно, доктор Грив - это единственная ниточка, связавшая братьев Манзеев в эти годы.

        Ещё в пути Салтыков сообщил о «тяжёлой болезни штаб-лекаря Манзе», а в Холмогорах Корф, перед своим отъездом оставляя инструкцию о содержании «известных персон», 12 июня 1745 года распорядился штаб-лекарю Манзею выдавать «для бедности его» из сумм комиссии по 200 руб. в год. В конце 1746 или начале 1747 года штаб-лекарь Ман-зей был заменён новым лекарем. Вероятно, около этого времени он и скончался, не оставив по себе памятной могилы. Так завершилась жизнь основателя российской ветви шотландского рода Манзеев. Но род не прервался, его продолжателем стал сын Михаила Манзея Логин (1740—1803). Елизавета обошлась с ним более милостиво, определив юношу на казённый счёт в «сухопутный кадетский корпус, готовивший офицеров для русской армии».

        Это уже исток Манзеевского рода в Боровно. Младший брат Яков Манзей был приглашён на российскую службу три года спустя. Карьеру он начал 19 июля 1736 года в качестве лекаря в Петербургском адмиралтейском госпитале. Участвовал в русско-турецкой войне (1735 — 1739), во время которой на Украине встретил тяжело раненного земляка, генерала Дж. Кита, которого ему было приказано сопровождать на излечение в Париж. Воспользовавшись этим, Яков Манзей продолжил медицинское образование и получил французскую докторскую степень. По возвращении в Россию в 1740 году был назначен врачом в сухопутную армию, вновь участвовал в 1742 году в войне против Швеции и во время квартирования армии в Або (Финляндия) провёл одну из самых известных своих операций - принял, впервые в мире, мертворождённого ребёнка (статью об этом опубликовало Королевское общество в Лондоне). В 1754 году, как уже упоминалось, он женился на дочери доктора Грива, состоявшего при Дворе императрицы Елизаветы, но уже в 1756 году покинул армию в звании генерал-лейтенанта и открыл частную практику в Москве, что принесло ему широкую известность в России.

        В 1761 году Елизавета поставила его во главе Медицинской канцелярии, основанной Петром Великим, в чине тайного советника, но в том же году скончалась, спровоцировав в России полнейшую политическую неразбериху. Императором стал ненавистный дворянству Пётр III; он покровительствовал Якову Манзею, возвысил его до архиатра России (то есть главы Медицинской службы всей империи). Но недоверие и ненависть к Петру III, мужу Екатерины, достигла такого накала, что менее чем через семь месяцев царствования он оказывается убитым. К власти пришла императрица Екатерина II. Манзей, вероятно, понимает, что он - личный врач царя -становится неуместным свидетелем произошедших событий. Через месяц он подаёт в отставку, и 20 августа 1762 года Екатерина её утверждает. Вместе с семьёй он поспешно возвращается в Шотландию, где, как бы предчувствуя недоброе, он ещё в 1758 году купил имение Раммерскейл. С 1760 года он занимался усовершенствованием дома, а в 1762 году в него въехал, продолжая явно беспокоиться о своей безопасности, даже находя способы заранее объявить о своей кончине, которая в действительности произошла только в 1773 году, а потомки владели Раммерскейл ом до 1797 года.

        Многие из приведённых сведений я почерпнул из очерка, посвященного истории имения и биографии Джеймса (Якова) Манзея. По моей просьбе это место в 2002 году посетил Д.В. Гражданкин - один из моих последователей, подолгу работающий сейчас в Англии

        Таким образом, братья Манзей прожили в России XVIII века две совершенно разные жизни. Младший сделал необычайную карьеру за прожитые 26 лет, но, пережив испуг от дворцового переворота, счёл за благо покинуть Россию, так и не избавившись от преследования. Жизнь старшего из Манзе-ев оказалась драматичной и кончилась личной катастрофой. Но он оставил в России потомство, породнившееся с известными тверскими дворянскими и купеческими домами. Родовым имением шотландской ветви Манзеев в России стало Боровно. Его связь с Раммерскейлом, вероятно, только символически выражал гравированный портрет Якова Манзея в портретной галерее Боровно.

        Видимо, по чуткой предусмотрительности последняя хозяйка Боровенской усадьбы С.Н. Манзей и её сын СМ. Волков-Манзей, поступивший в 1915 году в Петербургский университет, перевезли в свою петроградскую квартиру существенную часть Боровенского портретного собрания и семейного архива. Имение в 1917 году было реквизировано и разграблено. Но спасённые ценности ещё раз пришлось героически спасать в блокадном Ленинграде берёзкинской соседке по имению - дочери И. Р. Щасного - Л. И. Щасной, в замужестве Калининой - человеку, наиболее близкому в те годы последним представителям Манзеев; Софья Николаевна и Сергей Михайлович погибли в 1942 году. На этот раз семейные портреты, архив и некоторые другие вещи Манзеев нашли себе надёжный приют в квартире Щасной на углу улицы Чайковского и проспекта Чернышевского (эту квартиру я помню с 1932 года, а с 1/937 года в ближайшем доме № 32 жил и я со своей семьёй).

        В 1948 году Л.И. Щасная, сотрудник Отдела нумизматики Государственного Эрмитажа, вторично вышла замуж за известного коллекционера портретной живописи и актёра Г.Д. Душина (1905-1990). Ман-зеевское собрание портретов, естественно, вошло в его коллекцию, завещанную после кончины Любови Исидоровны в 1980 году Эрмитажу. Блестяще иллюстрированный каталог этой коллекции с вводной статьёй замечательного петербургского искусствоведа и историка из Русского музея Санкт-Петербурга Ю.Г. Епатко издан Эрмитажем отдельным альбомом в 2002 году. Юрию Григорьевичу посчастливилось близко знать Любовь Исидоровну и Григория Диомидовича, слушать рассказы Любови Исидоровны о последних Манзеях, с которыми она была лично знакома многие годы, изучать сохранившиеся портреты и исторические документы Боровенской усадьбы. Он стал лучшим знатоком истории рода Манзеев и его потомков в России, связанных с широко известными тверскими семьями Волковых, Яковлевых (Со-бакиных), Языковых, Бешенцовых, Якобсон и другими. Впервые им составлена исторически очень важная родословная российских Манзеев и Волковых. К его исследованиям, прежде всего, и следует обращаться за многими справками и подробностями жизни и связей российской ветви Манзеев.

        Из родословной, составленной Ю.Г. Епатко, следует, что первым владельцем Боровно был сын Михаила Манзея -Логин Михайлович (1740—1803), женившийся в 1762 году на небогатой вышневолоцкой дворянке Прасковье Ильиничне Языковой, «принёсшей в приданое село Боровно, ставшее родовым гнездом Манзеев»20. Впрочем, и родительское имение, пожалованное врачу Михаилу Манзею «весёлой» императрицей Елизаветой, также находилось где-то в Вышневолоцком уезде. Но недавно я познакомился и с другой версией происхождения Боровно как владения Манзеев. В 2001 году впервые были опубликованы «Воспоминания» Владимира и Софьи Грум-Гржимайло21.

        Многочисленная семья знаменитого металлурга снимала четыре года подряд, включая 1917 год, усадьбу Берёзки и была очень близка со старшей из последних владелиц Боровенского имения - Александрой Ивановной Манзей, урождённой Якобсон. Последняя рассказывала, что её бабушке, вышедшей замуж за Н.Н. Манзея, внука Логина Михайловича, имение досталось как пожалованное мужу Павлом I за участие в Итальянском походе против Франции под командованием Суворова в 1798-1799 годах.

        Думаю, однако, что обе версии совместимы. Речь, вероятно, шла о землях и об указаниях императора о месте жительства отличившихся офицеров-дворян. А пожалование землями героев войн в XVIII веке и ранее было явлением обычным. В Берёзках можно было убедиться, что здесь, задолго до появления Манзеев, существовали земли, принадлежавшие древнейшему дворянскому роду Вындомских22, возникшему в 1559 году и угасшему в 1846. Во всяком случае, в Берёзках самой старой деревянной постройкой, типичной для середины XVIII века, был дом окончательно вымерших Вындомских, ставший школой, в которую я и пошёл в первый класс. Уверен, что в определении возраста дома я не ошибаюсь - таков же по стилю постройки, но меньший по величине, сейчас полуразвалившийся родовой дом Аракчеевых в деревне Гарусово на берегу Удомельского озера. Оба дома я сфотографировал, берёзкинский -в 1949 году (вероятно, это единственная фотография), гарусовский - в 2000 году; вблизи него И.И. Левитан в 1894 году писал картину «Над вечным покоем».

        В настоящее время российская ветвь Манзеев, Волковых-Манзеев, как и других коренных родов тверского дворянства и купечества, давших России множество учёных, государственных и культурных деятелей, вновь вызывает запоздалый интерес. Но огромным препятствием на пути исторического и фамильного краеведения остаются утрата и гибель семейных архивов, их рассеянность, неполнота муниципальных и государственных архивных хранилищ, роковой уход из жизни живых свидетелей прошлого - видевших, знавших, думавших, но не писавших или не успевших это сделать, что для смутных лет России XX века стало особенно типичным. На примере деятельности, осуществляемой в последние двадцать лет близкими мне краеведческими группами Вышнего Волочка (ВИКА), Удомли («Удомельская старина»), Тверского университета24 и других, вижу, какой ими начат и ещё им предстоит кропотливый подвижнический труд в восстановлении потерянных и десятками лет не искавшихся страниц нашей истории, словно она, действительно, началась с 1917 года.

        В цветущем крае Боровенско-Берёзкинского имения наше семейство на самом деле оказалось на пороге нового времени, уже перечеркнувшего старое и показавшего свой первый двухлетний результат в полном соответствии с новым гимном -программой построения нового мира. Конечно, в свои шесть-семь лет я не понимал сущности произошедшего, понимание всего трагизма приходило медленно, противоречиво, требовало собственных оценок и совсем иного, исторического знания. А пока я попал в лоно чарующей природы и ни малейшего представления не имел о существовавшей тут ещё недавно гуманитарной среде и её культуре, идущей из далёкого прошлого и имевшей свой многовековой опыт общения с природой, так ярко выразившийся в русской литературе и искусстве. Всё встало на свои места со временем, связавшим детские впечатления с опытом и развитием ума, научившегося быть критичным. Поэтому мой очерк пестрит временными скачками, отступлениями и неизбежным автобиографизмом. Манзеи и Волковы заняли какое-то место в скитаниях моего «чистого разума», самый последний из них - Сергей Михайлович Волков-Манзей - через несколько лет оказался даже моим учителем немецкого языка, но должны были пройти десятки лет, прежде чем стало возможным беспристрастное, не политизированное представление о дворянском роде Волковых-Манзеев с их Боровенско-Берёзкинским имением, его культурой, поучительным опытом хозяйствования.