Юрий Визбор. Страницы жизни и творчества

ЮРИЙ ВИЗБОР О СЕБЕ

          Я к выступлению не готовился и не мог готовиться по различным причинам. Особенно инструмент у меня... Гитара производства город Бобров. Воронежской области. Так что ничего хорошего ждать, не приходится. Ну и потом я здесь в течение двух недель периодически болею, поэтому никаких голо­совых данных, которых и вообще не было в помине, то есть отсутствует все, уже ниже нуля.

          Рассказать все о себе? Ну что я могу сказать. По профессии я журналист. Это основная моя профессия. Хотя, вообще говоря, занимаюсь ча­сто делами, которые вроде бы не связаны с этой моей профессией основной. Но я ее считаю основной. Ну, какими делами? Я написал несколько книжек. Я пишу пьесы. Две мои пьесы идут сейчас в Москве: «Автоград-XXI» — пьеса, написанная с Марком Захаровым, и в «Списках не значился» — это пьеса по мотивам прекрасного романа Васильева.

          Значит, кроме того, я сочиняю песни и снимаюсь в фильмах. Это все занятия в свободное от работы время. А по профессии я журналист.

          Но дело в том, что в рамках этой профессии я пытаюсь... у меня есть некоторый принцип, когда я работаю с людьми... когда я пишу о людях. Я пытаюсь понять труд моего героя не умозрительно, не при помощи того, что мне как-то рассказываютили я могу прочитать все это. А я пытаюсь, если это возможно, если он не нобелевский лауреат-ученый, если он он работает руками, я пытаюсь хотя бы немножко поработать на его работе. Что­бы приобрести хотя бы небольшой, дилетантский опыт его жизни. Маленький.

          Поэтому за свою журналистскую работу я овладел очень многими про­фессиями. Я в свое время кончал аэроклуб, летал на нескольких типах самолетов, и когда я работаю с летчиками, я пытаюсь восстановить это. Я — ра­дист первого класса, между прочим. Бывший чемпион Северного округа по работе на средствах радиосвязи. Я разбираюсь в этом. Я водил тяже­лые машины. Я бурил тоннель на трассе Абакан— Тайшет. Причем должен вам сказать, что когда меня научили этому делу — работать на перфора­торе, такая штука в шестьдесят килограмм весом, штанга — длина четыре метра, — ну, когда я сме­ну поработал и после этого практически сутки не мог есть суп, потому что рука моя расплескивала борщ из ложки, то я значительно больше уваже­ния дал моим героям. Я рыбачил очень много. Но рыбачил не с удочкой, а в северных морях, а стоял на подвахтах и шкелил рыбу. В общем, я пытался участвовать каким-то образом — хотя это может показаться примитивным, — но это лучше, чем про­сто стоять в стороне. * * *

          Должен вам сказать, что я всегда испытываю некоторое волнение, приезжая в Литву и в город Вильнюс. Этот момент связан с тем, что, во-пер­вых, здесь у меня живет очень много дорогих мне друзей. И я уже нахожусь в возрасте, в котором друзей очень трудно приобретать новых, и приходится мириться со всеми старыми... Мучиться с ними, но одновременно любить.

          Во-вторых, я испытываю некоторое влечение крови в связи с тем, что мой отец — литовец. Прав­да, я в Литве никогда сам не жил, но какие-то смут­ные махровые чувства появляются, изнутри подни­маются, когда едешь и смотришь на литовские пейзажи. Можно себе представить, что какие-то гены все-таки существуют.

          Не скрою, что у меня был очень большой пере­рыв в выступлениях. Меня постигли достаточно невеселые дни. Я очень тяжело болел. Мне при­шлось восстанавливаться во многих частях своего тела и души. Однако вот первый мой выезд, кото­рый я совершил, состоялся именно сюда, в Виль­нюс. Я говорю это не потому, что я болел, что я сейчас буду откалывать какие-то номера, ссыла­ясь на то, что я больной. Просто я хочу сказать, что для меня единственный город, куда я мог вые­хать, и то в полуподпольном состоянии от врачей, это город Вильнюс. Так я просто говорю эти комп­лименты. Надеюсь, что вы тоже ко мне хорошо отнесетесь. К моим песням.

          Я должен сказать два слова о себе. Чтобы не было кривотолков, и все разговоры о Бормане миновали бы нас. Я москвич. Родился я в Москве. В Москве учился. В Москве окончил школу. Очень среднюю. По профессии я педагог. Кончил я в Москве педагогический институт имени Ленина. В пятьдесят пятом году. Очень долго нужно расска­зывать, по каким причинам я попал в педагогичес­кий институт. По причинам тем, что в связи с ря­дом обстоятельств — это был пятьдесят первый год — меня не принимал ни один вуз Москвы. Итолько в педагогическом институте, куда не шли мужчины — мужчин там не было — я один был из четырех таких идиотов... И после этого началась моя творческая — вернее, служебная и рабочая, — биография.

          После окончания института я, как честный чело­век, поехал работать по распределению. Меня рас­пределили довольно далеко. В Архангельскую об­ласть. На железную дорогу Москва — Воркута, где в небольшой железнодорожной школе, в поселоч-ке, где жило пятьсот человек, и поселочек сам сто­ял, построенный среди болот и тайги на шлаке из паровозов, которые сгружали шлак, везя уголь из Воркуты, — в этой небольшой школе я препода­вал русский язык, литературу, историю, географию и физкультуру. В связи с тем, что я был в то время единственным в этой школе преподавателем с выс­шим образованием и по тому времени молодой мужчина. Почти весь класс, а также почти вся шко­ла эта небольшая состояла из учеников по фами­лии Сысоев. Какой-то необычайно мощный муж­чина жил до моего приезда в этом поселке. Потом я их стал различать. Они на лица разные, но фами­лия у всех одна.

          Моя педагогическая практика продолжалась весьма недолго в связи с тем, что в нашем женском педагогическом институте не было военной кафед­ры, и всех молодых людей, которые оканчивали этот институт, призывали в ряды советской армии. Куда я и попал, как честный человек. Я прослужил три года. Очень далеко. На севере. В Заполярье.

          ...Нас посадили в городе Котлас в теплушки и куда-то повезли. Чувствуем, что на север. Так по всему чувствуется. Везли очень долго и наконец привезли в город Кандалакшу, где я провел три года на окраине этого города в батальоне связи. В пятьдесят седьмом году демобилизовался. Я слу­жил в армии, уже имея высшее образование, — в армии лучше всего, конечно, иметь среднее обра­зование, а неоконченное среднее еще легче.

          Солдатом сначала служил. Потом выбился в люди. Стал ефрейтором. И закончил свою службу старшим сержантом. И очень горжусь этим. Потому что у меня это звание запаса не фиктивное, как у студентов, которые автоматически получа­ют лейтенантов. Мое звание заслужено своим собственным горбом. Радистом первого класса был. В этом чине я и пребываю до сих пор. Меня не сочли возможным повысить. Через три года служ­бы в этих снегах я снова появился в Москве на Ле­нинградском вокзале, держа в одной руке чемо­дан, а в другой руке — патефон, полученный мною за первенство в соревнованиях радистов Северного военного округа. Награждали либо па­тефоном, либо часами. Этот патефон пролежал двадцать пять лет, к вашему сведению, на антре­солях у матушки. Недавно мы его достали. В про­шлом году. Достали. Стряхнули пыль. Патефон Подольского завода. И какие-то пластинки при нем были. Оказалось, что там еще и иголки лр жат в таком выдвижном треугольном ящичке. За вели — представьте! — все замечательно рабо тает. Поставили пластинку Козина, и он издал такие звуки, что все немедленно заплакали, по­тому что никакие электронные приспособления, конечно, не могут дать такое замечательное зву­чание, как патефон Подольского завода.

          Я решил сменить профессию. В Мурманске на небольшой зверобойной шхуне под названием «Буй» меня уже ждало место радиста. И я приехал после службы в армии на две недели в Москву для того, чтобы повидать родных и близких. Но в этом городе я и осел. Москва — она засосала и не отпу­стила.

          Ну, передо мной стояла задача, каким образом дальше жить и что же делать. В школу возвращать­ся не хотелось в связи с тем, что профессия препо­давателя, как я понял, была не для меня. Я очень быстро хотел получать результаты своих усилий и был крайне нетерпелив. Только потом я вычитал у Эйнштейна, что тот, кто хочет сразу увидеть резуль­таты своих трудов, должен стать сапожником. Но этого я не знал. Поэтому я стал журналистом — результат довольно близко. Я работал в самых раз­личных изданиях. Стал работать на молодежном радио. Тогда у них был небольшой отдельчик та­кой, который занимался молодежными передача­ми. Потом, в шестьдесят первом году, вместе с моим товарищем, Борисом Абакумовым, мы, еду-чи из города Наро-Фоминска в автобусе ночном, набросали на пачке папирос «Беломор» пример­ный план такой жизни, которой нам хотелось бы жить. По работе. И вот из этого плана, из этой ко­робочки «Беломора» и возникла радиостанция «Юность», известная сегодня уже всем.

          В те годы, когда я стал заниматься журналисти­кой, у нас не было специальных вузов, факультетов и отделений, которые сейчас в большом количестве выпускают в свет журналистов молодых. Журнали­сты в то время брались из зубных техников, быв­ших военных — из людей самых разнообразных профессий.

          Поэтому никакой учебы профессио­нальной не существовало. Попал на Всесоюзное радио в отдел передач для молодежи. Как писал Чапек: «Никогда не скажут, что пристроился в пар­ламент, но обязательно скажут «пристроился в га­зете». Вот я пристроился на московском радио и стал там работать.

          Одна из первых командировок научила меня сильно жить, научила меня профессии. У про­фессии, знаете, масса приемов. Но бывают мо­менты, когда твоя профессия... Должен сказать, что мне с самого первого раза крупно повезло. Очень крупно, потому что я попал с первого раза в ситуацию, которая научила меня журналистс­кой жизни. В первую свою командировку я по­ехал от редакции на Нефтяные Камни, в Азер­байджан, на промысел. Испытывал страшные муки при этом. Почему-то по части того, как мне одеться. Я посчитал, что если я оденусь по-го­родскому (у меня была модная кепка в то время, с длинным козырьком, как ее ни мнешь — она опять выгибается, такая серая), — если я оде­нусь по-городскому, я буду как-то выделяться среди рабочих. А если я оденусь в телогрейку — тоже как?! — вроде из Москвы приехал. Ну я ка­кой-то сделал паллиатив: кепку надел и какой-то старый китайский плащ. Вот в такой кепочке приехал я на Нефтяные Камни в Азербайджан писать о бригаде нефтяников.

          Как о них писать — я понятия не имел. Масса со­ветов было, но пока сам не испробуешь, ничего не получается. Я перебирал всякие варианты: как я к ним приду, что я им скажу. Какая-то пластинка бес­конечная у меня крутилась в голове. Наконец я при­шел к ним в общежитие. На Нефтяных Камнях. Вни­зу, под полом, море. Плещется. И говорю: «Ребята,я хочу написать о вас очерк». Так незатейливо ска­зал. Они говорят: «Ну, хочешь — пожалуйста! Вон робу бери, бери сапоги. И выходи с нами на рабо­ту». Меня это устроило. Я действительно взял робу, сапоги, стал с ними жить в одном общежитии и хо­дить с ними на работу. Дней через семь я уже на­учился менять штуцера, вообще заниматься различ­ными проблемами нефтедобычи. И почти забыл о том, зачем я сюда прибыл. И однажды мы сидели в люльке под эстакадой и меняли балку, поломанную штормом. Как вдруг подъехала наверху машина. Из машины — мы снизу смотрим — высунулась заме­чательной формы нога. А за ногой — обладатель­ница этой ноги. Она нас так маникюрным пальчи­ком поманила наверх. Мы завертели лебедку и поднялись наверх. Оказалось, что это приехал кор­респондент местной молодежной газеты. Она нас таким табунчиком погнала в дежурку. Надо сказать, что юмор в этой бригаде был на высоком уровне. Ну, мы сели в этой дежурке. Все представились, и я представился. Назвался оператором. Она очень тщательно переписала фамилии всех собравшихся. Потом спрашивает: «Ну что, ребята, пожары были?» Пожар на нефтепромысле, знаете, страшное бед­ствие. Ребята говорят: «Нет, пожаров не было». Она страшно расстроилась: «Как, ни одного пожара?!» Говорят: «Нет, Бог миловал!» Она застучала паль­цами. Не знает, дальше о чем говорить. «Ну, может, кто-нибудь тонул?» — говорит. Бригадир, Володя Потапов, говорит: «Да, вообще тонул один». «Ну вы его, конечно, спасли?» Он говорит: «Нет, утоп!» Она страшно возмутилась: « Ну как, ваша бригада, кото­рая борется...» Он говорит: «Ну утоп, что же...» «А кто хоть утонул?» Он говорит: «Да вот Васька Хо­мутов топор упустил, он... Мы не стали даже спасать!» Ну, в общем, в таком плане интервью про­должалось довольно долго. Вдруг неожиданно для себя я увидел свою профессию совершенно с дру­гой стороны.

          Знаете, как мы приходим в зоопарк смотреть на зверей. Но оказывается, что они смотрят на нас. На этот счет есть несколько замечательных филь­мов документальных, когда устанавливалась скры­тая камера, и человечество, как в клетке... не че­ловечество, а тот сорт людей, которые прошли через эту клетку и строили различные рожи зве­рям, как в зеркале, увидели себя. И я увидел вдруг свою профессию совершенно с другой стороны. Это для меня было больше, чем все университеты вместе. После этой поездки прислали мне ребята из этой бригады заметку, которую она написала. В том числе и обо мне. То есть там моя фамилия была перечислена. Заметка у меня есть. «Замеча­тельные у нас люди: о ператоры Хомутов, Визбор, Али-Заде...»

          В шестьдесят четвертом году мы уговорили наше начальство купить за большие валютные деньги у французов машину, которая печатает гибкие пла­стинки. Таким образом появился журнал с гибки­ми пластинками.

          По поводу журнала «Кругозор». Это журнал очень интересный. Я, как представитель журнала, пользуясь выступлением, могу его реклами­ровать. В этом никто меня не упрекнет. Журнал такой: вы разворачиваете его — там шестнадцать или двадцать страниц. Двадцать полос. Но в се­редине, к вашему великому удивлению, когда вы купите наш журнал, будут не бумажные страни­цы, а нейлоновые. А потом вы даже разглядите, что это не страницы, а пластинки. Пластинки. Нейлоновые, гибкие. Весь журнал прошит дыр­кой. Сквозь все страницы дырка, поэтому весь журнал можно практически проигрывать. На про­игрывателе. А тираж его маленький очень. Пока мы выпустим сейчас пятьдесят тысяч в январе ме­сяце. А подписка на него будет со второго полу­годия. В первом номере этого красочного жур­нала есть мой материал с Хибин. И есть там песня на звуковой странице. Звуковые страницы там — картинка. Предназначены для двухсот сорока воспроизведений. Так что можно посинеть.

          В журнале «Кругозор» я начал впервые публи­ковать песни. Мы готовили первый номер. Я был один из трех человек, которые основали этот жур­нал. Мы его звали для себя «журнал с дыркой в го­лове». Но названия у него не было внятного. Назы­вался он «Импульс». Название нас не устраивало . Лев Кассиль придумал название. Зашел случайно в редакцию и очень быстро придумал название «Кру­гозор» — Лев Кассиль получил гонорар за это в виде рюмки очень хорошего редакционного коньяка. Вот в первом номере журнала «Кругозор» я выступил с такой пластинкой небольшой, в которой пытался со­единить запись песни — песни как явления искус­ства — и запись документальную голосов людей, которых я знал. Они существовали реально. Назвал этот жанр песня-репортаж. В редакции всем пластинка очень нравилась, но мы с большим трепетом ждали реакции зрительской или читательской на это мероприятие. Наконец вышел в продажу первый номер журнала «Кругозор». Через несколько дней мы получили из Владивостока телекс, в котором было сказано, что в городе Владивостоке ограблен киоск «Союзпечати» и изъяты двести номеров жур­нала «Кругозор». Так что я понял, что я на верном пути нахожусь, и продолжал публиковать песни в журнале «Кругозор».

          Каждая студенческая песня — маленький гимн по случаю. По случаю сданной сессии, по случаю похода, по случаю влюбленности. Но сессия окан­чивается, заканчивается поход, проходит влюблен­ность. Забываются и песни. Правда, не все.
Надоело говорить, и спорить,
И любить усталые глаза...
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса...

«Пьем за яростных, за непокорных, за презрев­ших грошевой уют» — вот в чем дело. «Бриганти­на» Павла Когана — это как символ новой дороги.
Кончен вуз, и по глухим селеньям
Разбредемся в дальние края.
Ты уедешь к северным оленям,
В жаркий Казахстан уеду я.
Не придешь с веселою улыбкой
К хороводу солнечных берез...
И знакомый ветер у калитки
Не развеет пепельных волос..

. Да, кончен вуз, прошло время. Позабылись многие песни. Но некоторые из них все-таки ос­тались в памяти. Они пробились сквозь толщу лет. И все они, так или иначе, как молодые зеленые побеги, выросли на могучем стволе древнего сту­денческого гимна — «Гаудеамус игитур», — пес­ни, прошедшей сквозь семь веков, песни, которую поют стоя, с бокалом горячего глинтвейна. «Ви­ват, Академия».


Так случилось, что небольшой провинциальный городок — Набережные Челны — стал центром крупнейшей в Европе стройки. В нем все было ма­ленькое: маленькая пристань, маленький аэропорт, маленькое фотоателье, маленькая почта:

В переулке, вдоль садочков,
Где заборов размыкается кольцо,
Вот он — домик старой почты
С покосившимся от времени крыльцом.
Печь железная в сторонке
По причине ранней осени горит.
В узкой будке парень громкий
С кем-то, видно, очень близким говорит:

Здравствуй, дорогая!
Как ты поживаешь там сейчас?!
Здравствуй, дорогая!
Это я звоню тебе — КамАЗ!

У крыльца пустует скрепер,
Два бульдозера уткнулись в коновязь...
Через горы, через степи
Их хозяевам понадобилась связь.
Ждут Одессу, ждут столицу,
И неведомый Тюкалинск тоже ждут...
Свет огня бежит по лицам.
Сколько раз слыхали эти стены тут:

Здравствуй, дорогая!
Как ты поживаешь там сейчас?!
Здравствуй, дорогая!
Это я звоню тебе — КамАЗ!

Ну а ты как там? Что за работа? Что за стройка? Что за стройка... Наверное, не расскажешь об этом в те короткие минуты, лимитированные телефон­ным разговором.

Ты пойми, что такое КамАЗ:
Это сотни ревущих моторов;
Это сотен ветров кутерьма
На широких прикамских просторах.

И стоит на виду всей страны
Город Набережные Челны...



Ты пойми, что такое КамАЗ:
Это парни — не парни, а боги;
Это вьюжная наша зима,
Это тяжкие наши дороги.
И трудом дни и ночи полны...
Город Набережные Челны.

Ты поймешь, что такое КамАЗ,
Если станешь к обочине тракта
И проедешь, товарищ, хоть раз
На машине с названием «Вахта».

И далеко огни нам видны:
Город Набережные Челны...

Ты поймешь, что такое КамАЗ,
Если сердце твое не дремало.
Если здесь побеждал ты не раз,
И все мало тебе, и все мало.

Адрес подвига — адрес весны —
Город Набережные Челны.

Но это поэтическое название городка — Набереж­ные Челны — стало все больше и больше вытеснять­ся коротким крепким словом КамАЗ.
И чем больше людей приходило на стройку, тем чаще звучало это слово как пароль, как символ новой жизни:

А за полем, недалеко,
Паруса домов восходят, торопясь.
Там раскинулся широко
Посреди степных просторов наш КамАЗ.
Мчатся МАЗы, мчатся ветры,
И столбами ходят синие дожди.
Клонит ветер к окнам ветки,
Чей-то голос в проводах одно твердит:

Здравствуй, дорогая!
Как ты поживаешь там сейчас?!
Здравствуй, дорогая!
Это я звоню тебе, КамАЗ!

В старой почте пусто стало.
Два бульдозера ушли, как корабли.
Гасит лампы сторож старый,
Будто гасит разговоры до зари.
Новый город с новой почтой,
С новой жизнью, с новым видом из окна.
Это правда, это точно,
Что отсюда даль высокая видна.

Здравствуй, дорогая!
Как ты поживаешь там сейчас?!
Здравствуй, дорогая! .
Это я звоню тебе, КамАЗ!
Эта песня-репортаж посвящена героическим не­фтяникам Каспия.

Качка, Каспий. Волны, вечно шумящие.
Здрасьте! — Здравствуй,
Мой возникший средь моря очаг!
Море, Каспий, будто крашенный синею краской, —
Это — мой высокий рабочий причал.
И когда вышки встают над волной,
В сердце волненья не скроешь, —
Будто по морю плывет голубой

Остров сокровищ.
Остров сокровищ.

Остров в море мы сварили своими руками,
Верной дружбой и нефтяников, и моряков.
Здесь мы вместе достаем через воду и камень
Солнце, погребенное в толще веков.

И когда вышки встают над волной,
В сердце волненья не скроешь.
Будто по морю плывет голубой

Остров сокровищ.
Остров сокровищ.

Нашей дружбе не нужны ни слова, ни пароли,
Просто нужно быть немного погоды сильней.
Наши губы солоны от непрошеной соли,
Наши судьбы — биографии трудных морей.

И когда вышки встают над волной,
В сердце волненья не скроешь,
будто по морю плывет голубой

Остров сокровищ.
Остров сокровищ.

Если Каспий черной краской украсит просторы,
Остров в море принимает шторма, как бои.
Ждите сводок, ждите радиопереговоров
И нефтяных Робинзонов своих.

И когда вышки встают над волной,
В сердце волненья не скроешь:
Будто по морю плывет голубой

Остров сокровищ.
Остров сокровищ.

          Я снял картину о начале КамАЗа, и был чрезвы­чайно рад, когда гигантская стройка началась с сооружения огромных жилых мощностей, когда в степи рядом с первым двенадцатиэтажным домом одновременно возводился подземный переход. Когда практически не было и дороги. То есть мы уходим от тех трудностей, которые у нас были в прошлом. Нас научил этому очень крепко Братск. Он дал нам чрезвычайно много потому, что, опе­ревшись на опыт Братской стройки, — я почему говорю все время о Братске, потому что Братск явился прародителем очень большого количества мощных, великих строек, прародителем духовным. И то, что в свое время был Братский производ­ственно-территориальный комплекс — комплекс, л не только станция, но и комплекс, — это послужи­ло тому, что мы обнаружили в Сибири точку опо­ры очень мощную, с помощью которой мы смогли пойти дальше и использовать все промахи и все радостные стороны этого строительства в дальней­шей своей деятельности.

          Я работал в «Кругозоре». Я люблю своих геро­ев, и я их знаю. Я не могу писать, и не писал никог­да, и не буду писать о том, чего я не знаю, и о том, чего я не видел, и о том, во что я не верю. Духовные вопросы не решаются количеством холодильников. Существует агрессия души: запал, заряженность. Я могу сказать более откровенно. Романтика не ог­раничивается, на мой взгляд, какими-то таежно-ар-ктическо-пустынными приключениями. Можно быть романтиком и за письменным столом. Вот так вот, сидя. И самым прекрасным романтиком. На моих глазах начиналась Братская ГЭС, и я видел прекрас­но, как жилось в Братске. Это были тяжелые вре­мена. Они были человечески тяжелые. Я много раз ездил на целину и знаю, как начиналась целина.

          Сейчас пришли новые времена. Времена научно-технической революции, когда мы покоряем какие-то определенные трудности не столько натугой силы, сколько разумным планом и мощными материаль­но-техническими средствами и обеспечением. Дело в том, что речь идет не об одной палатке и не об од­ном способе согревания воды на костре, на газовой плите или электрическим кипятильником. Речь идет не об этом. А речь идет о том, что и сейчас, обладая достаточно большими возможностями, — и завтра так будет, и будет, наверное, послезавтра, человек сам и человеческое сердце являются самым надеж­ным и безотказным орудием исследования мира. В этом смысле романтика остается всегда. Просто не надо путать недостатки нашего строительства с ис­тинным значением слова «романтика».

          За три года существования «Кругозора» мы про­ехали, пролетели и проплыли немало. Мы испыты­вали себя на центрифуге. Мы путешествовали с вами по голосам нашей страны. Ну а что же, как говорится, год грядущий нам готовит? «Будущее неведомо», — гласит старая истина. А может быть, ведомо?! А вдруг! Давайте попытаемся приподнять эту таинственную завесу будущего. Рискнем, да? ...Под сырой землей, на гребнях диких гор Он бывал, веселый репортер...

          Это тоже будет. Может быть, одни события на­ступят раньше, другие позже. Но можно твердо сказать: во всех этих событиях вашим верным спут­ником будет корреспондент нашего «Кругозора».

          До войны московский студент Павел Коган на­писал песню «Бригантина поднимает паруса». Пав­ла Когана убили на войне, но песня его, нигде не записанная, никем не изданная, прочно поселилась в послевоенных институтах. Ее пели все, и мало уже кто знал фамилию ее автора. И в то же время в миллионных тиражах издавались другие песни, где говорилось:
...Все пути открыты молодым... или:
...Нам открыты все шири, все дали...

          Жизнь по этим песням представлялась гладким за­асфальтированным проспектом, по которому нужно было только пройти. А ребятам не хотелось откры­тых кем-то далей. Им хотелось прорубаться в эти дали своими бульдозерами или повестями, своими топо­рами или формулами. Старая «Бригантина», как раз­водящий, обходила по вечерам институты, зажигала на берегах костры романтики. Как у этих костров хо­телось всего настоящего: работы, любви, удачи... И в каждом институте обязательно что-нибудь придумывалось, чтобы не только пельмени в ин­ститутской столовой, а чтобы и каша в котелке

           ва­рилась. Чтобы не аудиторный потолок, а звездный полог почаще висел бы над студенческими голо­вами. Студенты ездили на целину, отправлялись в туристские походы, в геологические экспедиции. И песня уже стала рождаться в вагонных тамбурах, на гребнях холодных гор, у рек и речек, которые бежали к далеким морям.

Вот корабли прошли под парусами.
Пленяет нас их вечная краса.
Но мы с тобой прекрасно знаем сами,
Что нет надежд на эти паруса.
Да, в атомном веке и песни уже другие, и моды не те.

И все же капитан старой скрипучей бригантины по вечерам отрывает ребят от кибернетических ус­тройств:

Позвольте вам сказать,
Позвольте рассказать,
Как в бурю паруса вязать,
Как паруса вязать.
- Ну как, ребята, вы становитесь людьми?
- Становимся.
- А верите ли вы во что-нибудь большое?
-Да-
У вас хватит сил на борьбу?
Хватит.

          Сейчас я работаю на телевидении. Занимаюсь тем, что снимаю документальные фильмы. Работаю в качестве автора и, довольно редко, режиссера. Иногда мы ездим в такие места, куда посылается ограниченное количество людей. В основном из-за финансовых вопросов. Не из-за каких-нибудь дру­гих. Тогда я езжу как режиссер. Это мое основное занятие. Кстати говоря, получил уже пять междуна­родных премий. Так, пустяк, но приятно. На различ­ных фестивалях документальных. Две из них я по­лучил на фестивалях международных, которые называются «Человек и море». Эти фестивали очень маленькие, очень локальные, без особой рекламы могущественной, но документалисты всего мира прекрасно знают друг друга, следят за работами. Это моя основная работа. Документальное кино у нас, во-первых, очень мало знают. Я не знаю, куда эти фильмы пропадают... Есть ряд прекраснейших, просто великолепных документальных работ. Дол­жен сказать, что вот недавно в Доме кино у нас был вечер такого известного документалиста, Бори Галантера, в малом зале. Такой у нас есть Белый зал в Доме кино. А в большом зале была премьера ог­ромной, широко разрекламированной Мосфиль­мом игровой картины. Ну и большой зал был полу­пустой практически, а вот малый зал, Белый, был забит до предела. Там много было картин. Боря по­казывал свои картины. Это очень увлекательный вид искусства, очень мало еще разработанный, надо сказать. Я им с удовольствием занимаюсь.

          Я хочу вам показать, чем я занимаюсь на своей основной работе. Это картина, снятая в семьдесят втором году на Кавказе. На Чегетской трассе гор­нолыжной.

          Вот мне сообщили механики, что у них очень сложная сигнализация. Кто-то должен дернуть за веревку и нажать кнопку. И получится... Я думаю, что они нам покажут эту картину. Уже можно, да?

          Не знаю, что делают студенты в свободное вре­мя сейчас, а альпинисты в свободное время пре­даются различным картежным играм. Когда не­погода, когда по двое-трое суток сидишь или лежишь в палатке, нужно дать голове нагрузку некоторую.

          В этом году летом я два месяца находился на Северном морском пути, в Арктике, где снимал картину под названием «Мурманск—198». Мур­манск—198 — это телеграфный адрес моряков по­лярного флота, которые работают в арктических морях. Это картина будет о ледокольщиках и о том, как они живут, как они работают. Картина с песня­ми. Написал песни к этой картине Сережа Ники­тин, мой старый замечательный товарищ.

          Мои другие занятия — две пьесы мои идут в те­атре Ленинского комсомола в Москве и в ряде за­рубежных стран. Я написал несколько книг. Я со­чиняю песни и снимаюсь в кино. Это занятия в свободное от работы время. Как хобби. Как гово­рится, за свой счет.

          Что касается актерской моей деятельности, дол­жен сказать, что я никогда в жизни не помышлял быть актером. Никогда этому не учился. Знаете, есть люди, которые с самых малых лет знают, что они предназначены для сцены. Читают письма Станис­лавского, мизансценируют на кухне... Они с юных лет начинают заниматься Шекспиром, ниже Гамле­та не опускаются в своих помыслах. Я никогда этим не грешил абсолютно. Я всегда держал себя за круп­ного русского поэта, а насчет актерства у меня не было никаких абсолютно замахов. Единственная связь моя с актерским искусством заключалась в том, что однажды, во время службы в армии, по при­казанию батальонного начальства, я сыграл роль шпиона в пьесе, вычитанной, по-моему, начальством из брошюры «Лопата — друг солдата». Там вот в этих брошюрах... в конце этих брошюр очень лю­бят печатать такие назидательные, очень неслож­ные по сюжету короткие драматические произве­дения.

          Даже не на сцене, а в помещении хозяйственной роты, откуда были вынесены по случаю праздника двухъярусные койки, стоял кусок забора. Штакет­ник. Он олицетворял государственную границу СССР. Я, как шпион, был одет в штатское. В темных очках. Что само по себе является несомненным при­знаком шпионства. Я должен был этот кусок забо­ра перелезть. Я перелезал кусок забора, и с той сто­ роны меня хватали мои друзья, которые играли бдительных пограничников. Вот первая моя была роль. Без слов, конечно. Но роль ответственная. Врага сыграть — тоже на дороге не валяется.

          Вторая встреча заключалась в том, что однаж­ды, в Сандуновских банях, недалеко от меня мыл­ся артист Рыбников Николай. На этом связи мои с большим актерским искусством заканчивались.

          Я проплавал в этом году летом полтора месяца в Норвежском море на судне под названием «Кос­трома». Это было необычайно увлекательное пу­тешествие, и попал я на это судно случайно. У нас говорят, когда журналист куда-то попадает, мы очень привыкли к этим случайным встречам — у нас журналист случайно попадает на большую стройку в Сибирь. Он пишет, что «я попал случай­но». Хотя мы знаем, что он очень долго выбивал командировку. Нас уже не удивляют такие случай­ные встречи в купе с людьми, которых он искал десять лет. Это все липа. Но на «Кострому» я действительно попал случайно. И мне дали корабль из образцово-показательных, хотя, в общем, я про­тив этого возражал . Потому что нет отдельного моря для отстающих, нет отдельного моря для пе­редовиков. Море одно. Но возражал я как-то не очень, и попал я на один корабль. На котором я не проплыл ни сантиметра. Я там расположился со своим фотокорреспондентом. Мы очень тщатель­ но вымыли каюту помощника по политической ча­сти, которого там не было. Там была очень хоро­шая такая писательская лампа. Только Симонова не хватало еще. В общем, была очень хорошая ка­юта. И с капитаном мы познакомились. Все было отлично. Но потом пришел какой-то человек, ко­торый сказал очень странную фразу. Фраза была такая. Очень смешная была фраза: «Налетела лег­кая кавалерия, регистр задробил котел», — вот эта фраза. Ну, единственное слово — «котел» — мы знали, а все остальное... Ну, в общем, нам стало ясно, что на этом корабле мы не поплывем. Значит, мы снова со своим скарбом, с магнитофонами, с фо­тоаппаратами, с кучей вещей, снова влезли в зев это­го Мурманского рыбного порта, и снова нас стали водить. И вот первый корабль, который уходил в море в ближайшее время, это был «Кострома». Вот поэтому на это судно я случайно и попал. И у меня завязались очень хорошие отношения с ребятами. Я уже после этого рейса два раза бывал в Мурманс­ке, когда они приходили на берег. Хорошие, в об­щем, воспоминания обо всем этом остались. 'Я должен сказать, что отплытие корабля «Кост­рома», о котором я писал песни, — это явление необычайно сильное. Я по своей серости, и У юнги Билли стиснутые зубы,
На берег смотрит сквозь ночной туман.
На берегу осталась крошка Мери... —

и так далее.

          Вот я в основном по этой песне пред­ставлял себе отход корабля. И дети, значит, такими пухлыми ручонками машут вслед суровым морякам. Но все оказалось настолько непохоже на эту кар­тину... Я думал, что мы вообще не уплывем. Но ока­залось, что это вполне ежедневное явление, и вот все корабли и всякие стрелы в рыбном порту на это смотрят как на представление. Масса людей сидит и смотрит на корабли. Играет гармошка. И пляшут все. Горя никакого не видно. Значит, кто держится на ногах? На ногах стоит капитан.

          Во-первых. Ко­нечно. Потому что он — капитан все-таки. От него крупно пахнет, но тверд. И значит, боцман. Ну а ос­тальные там все... И вот когда последняя команда отдается: «Всем провожающим сойти на берег!» — там какие-то еще моряки с других кораблей, как-то, в общем, все это перепутано, — я вообще на это с ужасом смотрел, корма уже отошла, и нос стал отходить, уже между носом нашего корабля и дру­гого образовалось пространство примерно в метр. В это время оказалось, что на борту находятся про­вожающие...

          Очень прилично одетый товарищ был, в синем таком габардиновом макинтоше, такая зеленая шляпа, такой галстук на нем был, очень интерес­ный. И туфли с рисунком. Он понял, что дело-то плохо. И он там плясал — самый главный плясун был. Он шляпу все время бросал вверх. А потом, 40 когда понял, что корабль-то уходит, он быстро быстро убежал на бак. И капитан, значит, заорал мегафон: «Назад!» Но уже было поздно совершенно. Будь здоров!

          И он, значит, как человек смелый, прыгнул чесрез эту пропасть. Ну, конечно, любой бы из нас там упал бы. Трезвый любой бы упал. Это уже без воп­росов. Но он как-то вот в таком положении, очень странном, коснулся... по баллистической такой кривой — и на тот борт. Очень было расставание такое интересное.

          Уже потом, уже через несколько месяцев я как-то смог написать об этом песню. Сейчас, как говорится, Москва — проездом. Я только из одной картины вышел. Эту картину сни­мал в Ставрополе. Еще осенью. Картина была и трудная для съемок, и очень интересная для меня. Она была о хлебе, о труде землепашцев. Называ­ется картина «Хлеб легким не бывает», и она ско­ро будет в эфире. А сейчас, буквально через не­сколько недель, я отправляюсь вместе со своей съемочной группой в Арктику для съемок очеред­ной картины, которая называется «Караван».

          Вообще, Арктика — одна из моих любимых при­вязанностей. Я там много бывал. Служил в армии там. И когда выпадает год, чтобы я летом не обна­ружил где-нибудь снег — или высоко в горах, или далеко на севере, — то как-то спится плохо.

          Картина, которую я хочу снять в Арктике, назы­вается «Караван», и она будет о первом этапе освоения Северного морского пути и о новых, очень больших изменениях, которые в связи с этим про­исходят в северных районах нашей страны: в Си­бири и на Дальнем Востоке. Я хотел бы, чтобы эта картина получилась с песнями. С песнями мо­ими, с песнями и стихами моих коллег и тех лю­дей, которых я не знаю. Чтобы это был не просто какой-то репортажный фильм: вот приехали, сели, приехали, погрузили. Чтобы это был не просто ка­кой-то караван, который растянут не только во льдах, но и в нашей отечественной истории. И на­метки какие-то есть. Возможно, что одна из моих песен, написанных вместе с Сережей Никитиным, моим товарищем, и Виктором Берковским, она, возможно, войдет в эту картину. «Я когда-то со­старюсь...»

          Ну вот о съемках картин — документальных я имею в виду, потому что я еще работаю и в худо­жественном кино, — много различных историй, которые послужили потом тематикой для песен. В частности, в городе Полоцке я в свое время снял картину. Там два города есть: Старый Полоцк и Новый Полоцк, который находится рядом. Там ги­гантский химический комбинат. Одна из очень больших строек Европы и Белоруссии. Там про­изошла одна история, связанная с освобождени­ем города Полоцка в сорок четвертом году. Вооб­ще, война и память о ней — она необычайно жива в этих местах. Достаточно сказать, что маленький городок, Полоцк, потерял сто шестьдесят две ты­сячи жизней за время войны. И вот история одна там довольно памятная, потому что когда наши вой­ска, освобождавшие город Полоцк, подошли к это­му городу, то командующий соединением объявил о том, что нужны добровольцы. Вызвалось двад­цать два человека. Во главе с командиром их, лей­тенантом Григорьевым. Они должны были про­браться в город, фактически оккупированный врагом, захватить мост, и держать большой мост через реку, и держать его до подхода основных войск, для того чтобы танковые войска могли быс­тро пересечь реку и ворваться в следующий укреп-район. История, которая случилась там, послужи­ла основой для песни.

          Вот такая произошла история в этом городе. И у моста висит доска мраморная, где написаны фа­милии этих героев. Но через много лет — лет че-j рез пять, наверное, после написания этой песни и ее опубликования — я вдруг совершенно случай^ но в одной из телевизионных передач сижу рядом, стул в стул, как говорится, с человеком, у которо­го фамилия Григорьев и который является тем са­мым командиром десанта, который освобождал Полоцк. Счастливые чудеса бывают в жизни, и в нашей подчас.

          Надо сказать, что за последнее время мною на­писаны две пьесы. Одна написанавместе с Мар­ком Захаровым, главным режиссером театра Ленин­ского комсомола, которая называется «Авторгад XXI». Двадцать один — это двадцать первый век. А вторая пьеса написана мною по мотивам повести Бориса Васильева «В списках не значился». Та­ким образом, я приобщился еще к одной, исклю­чительно замечательной профессии — профессии драматурга. Очень любопытно всегда было... В театре есть восемь премьер так называемых, когда автор и режиссер выходят на поклоны. Они долго кланяются. Потом показывают, что винова­ты не они, а актеры в успехе этой пьесы. Потом апеллируют к зрителям. В общем, это такая тра­диционная актерская... театральная, вернее, про­цедура. А потом, после этих поклонов, они идут в кабинет директора театра, где принимают различ­ные замечания или поздравления. Люди приходят очень разные. Просто невероятно интересные. Недавно пришел один человек, который сказал: Скажите, пожалуйста, у нас, в Одессе, эта пьеса не будет идти? «Не знаем, вроде не будет». «Тогда позвольте вам сказать большое спасибо, что наш город — Одесса — будет существовать без вашей пьесы. Огромное спасибо вам за это» .

          Есть и другие люди. Пришел замечательный че­ловек, такой большой очень, толстый, сел в крес­ло и говорит: «Моя фамилия такая-то. — Он по на­циональности армянин. — Я — генерал-лейтенант инженерных войск. У меня есть к вам всего, доро­гие друзья, три замечания». Мы говорим: «Три мы как-нибудь вынесем». Он говорит: «Очень серьез­ные замечания. Вы, товарищи, не смейтесь! Пер­вое замечание вот о чем. У вас на сцене висит над двигателем огнетушитель ОМЗ-14. Нельзя, мои дорогие! Это очень плохой огнетушитель! Он ни­чего вам не погасит. Если будет пожар, у вас дви­гатель... — у нас там на сцене двигатель, — если двигатель загорится, — он только спичку может погасить. Вы, друзья мои, должны повесить новый огнетушитель, ОМЗ-14/16 Ф артикул».

          Мы говорим: «Обязательно учтем!» «Второе замечание, друзья мои. У вас там два товарища разговаривают о бане и говорят: «Сто пятьдесят градусов с веником». Друзья мои! Это же ведь некультурно! Никакой веник! Сто пятьде­сят градусов! Друзья мои, сто пятьдесят...»

          Он встал и стал показывать: «Входишь в баню — стоишь недвижимо. Ника­кой веник здесь не нужен! Обожгешься! Стоишь, две минуты потеешь, потом выходишь — выпива­ешь. Все, друзья мои! Никакой веник!» Мы говорим: «Хорошо, мы учтем!»

          «Третье замечание! Друзья мои! У вас два ответ­ственных товарища на сцене выпивают бутылку ко­ньяка. Друзья мои! Слушайте! Какой же культуре вы учите народ, а? И подумайте сами — это ведь, какое бескультурье — слушайте! Они выпивают из граненых стаканов! Это ведь такое бескультурье, друзья мои! Немедленно нужно заменить на тонкие! Немедленно! Нужно, чтобы культурно выпивали».

          И разные другие мнения по этому поводу были. Но вот пьеса идет, уже двести спектаклей прошло «Автограда», Пьеса, в общем, на которой встал на новые ноги театр Ленинского комсомола. И мы надеемся, что эти ноги будут крепнуть. Там много песен. Музыку написал композитор Геннадий Глад­ков, а слова написал я, и к одной песне написал слова Роберт Рождественский.

          Одну песню я написал на Кавказе в шестьдесят первом году. При обстоятельствах, о которых и пи­шется в этой песне. Многие мои песни документаль­ные в прямом смысле этого слова. Когда в шесть­десят первом году мы поднимались с компанией нескольких ученых на хижину Алибек в Домбайс-кой долине, — над Аликбекским ледником есть та­кой дом под названием «хижина». Который, в свя­зи с тем что предназначен для начала восхождений или горнолыжного катания, еще послужил местом, откуда брали начало многие песни, дружбы и даже семьи.

          Среди нас в нашей группе, которая поднималась, был нобелевский лауреат физик Игорь Евгеньевич Тамм, был академик Блохинцев Дмитрий Ивано­вич. Еще ряд физиков. Ну и простой народ типа меня. Мы поднимались к хижине. Когда мы подо­шли к хижине, навстречу вышла хозяйка и голо­сом, которым спрашивают в толпе: «Нет ли среди присутствующих врача?» — спросила: «Товарищи! Нет ли среди подошедших людей с техническим образованием?» Ну все, естественно, обратили свои взгляды на обоих академиков, которые, как физики, обладают техническим образованием . Вы­яснилось, что на хижине этой сломался движок. Двигатель Л-3, который давал ток. Ну, подталки­ваемые альпинистами, оба корифея науки были загнаны в такой закуток, где стоял этот Л-3. Его осветили многочисленными фонарями. Нобелевс­кий лауреат Игорь Евгеньевич Тамм при гробовом молчании долгое время рассматривал стоящее пе­ред ним. Потом, обратясь к Блохинцеву, сказал: «Дмитрий Иванович! Это ведь, по-моему, двигатель внутреннего сгорания!» На что Блохинцев сказал: «Да, вы знаете, и очень оригинальной конструк­ции!» Ну вот на этом, собственно говоря, помощь со стороны Академии наук была закончена. На другой день пришел механик и починил двигатель. В этой хижине и в этих горах была написана песня, которая потом стала известна под названием «Домбайский вальс».

          Меня обычно очень опытные лыжники упрека­ют в части первой строчки. Они говорят, что она неправильная совершенно: «Лыжи у печки стоят...» Они говорят, что лыжи у печки ставить нельзя в связи с тем, что они рассыхаются. Но я им всегда отвечаю, что я, во-первых, не сочинял инструкцию по хранению лыж. А во-вторых, я описывал реалы но существующее место — это хижина на Алибекском леднике, которая стоит над ледником. Taм как раз лыжи возле печки ставятся.

          Полтора года примерно тому назад я сидел у экрана телевизора и смотрел программу «Время», как все советские люди. Как вдруг обнаружил, что на космической станции «Салют-б» у космонавта Александра Иванченкова есть такой сложный фи­зический прибор под названием гитара производ­ства Московской мебельной фабрики. Он на стан­цию пронес или провез — пронес, наверное, — гитару эту. Единственный инструмент , который мог вынести перегрузки взлета. Крепкий космонавт си­дит там, у себя в космосе, поигрывает на гитаре на этой и поет песню. И вдруг я с ужасом и радостью выяснил, что он поет песню моего сочинения — «Лыжи у печки стоят».

          По моим подсчетам, это событие случилось впервые в истории человечества. Так что я был очень рад, что это именно моя песня. Оттуда — сюда.

          Но, правда, диктор, который вел эту програм­му, сказал: «В космосе, товарищи, поются песни о земных дорогах». Ну, ему виднее, конечно, что в космосе. Но, во всяком случае, мне это было чрез­вычайно приятно. Это маленькое событие послу­жило поводом для знакомства, которое перешло в более тесные отношения с рядом людей из кос­мического отряда. В том числе с Владимиром Рю­миным, который до сих пор вращается вокруг Зем­ли. И мы с Сергеем Никитиным написали ряд песен.

          Но они чисто функциональный носили характер. Это песни просто дружеские были .

          В космосе во время исследования околоземно­го пространства мы видели многое. Видели и сле­зы, видели и обмороки, видели и неприятности, видели и трагедии. Видели и огромное счастье. Все, что есть на земле, все это переносилось туда.

          Во время особенно длительных космических полетов выяснилось, что очень важная вещь — все вопросы, связанные с железками различными, но какая-то немаловажная вещь оказалась в дли­тельных космических полетах — это вопросы пси­хологической поддержки экипажа. Хотя весь мир, вся страна следит за полетом, они об этом знают, и все-таки полгода просидеть в железной бочке, внутри, и все это время заниматься очень интен­сивной работой в условиях не совсем обычных и порой опасных, будем прямо говорить, потребо­вали большой работы в части психологической поддержки экипажа.

          При группах космонавтов существуют такие группы так называемой психологической поддер­жки. Когда человек долгое время находится в кос­мосе, то нужно его обслуживать не только водой, не только углеводами, и кислородом, и жирами, но, оказывается, что нужно обслуживать еще и духовно, чтобы он не чувствовал себя достаточно плохо. Там не очень хорошо.

          Начался довольно бурный и продолжительный роман у меня и у Сергея Никитина с рядом космо­навтов и с такой организацией, которая называет­ся «группа психологической поддержки космонав­тов». Дело все в том, что, естественно, насколько вы знаете, в космосе очень много различных опас­ностей, трудностей, неприятностей, которые еще исследуются, которые приносят космонавтам мно­го хлопот. И, как ни странно, одной из самых, ну, что ли, действенных неприятностей оказались пси­хологические моменты. Моменты психологической совместимости. Моменты, связанные с жизнью в этой железной бочке. Причем продолжительность полетов все увеличивается и увеличивается. И все эти моменты стали все выпирать и выпирать. Сна­чала был один человек, который занимался обслу­живанием космонавтов. Сначала по радио все это происходило. Потом сделали двухстороннюю связь. Организовали эту систему. Назвали ее ЦУ-Повидение. ЦУП — это Центр управления полета­ми.

          Там два телевизора — у них телевизор, и у тебя телевизор, и ты имеешь двухстороннюю, замеча­тельную, интереснейшую связь. Стали привлекать к этому различных деятелей. Во всяком случае, в последнем полете Рюмина, куда он улетал при об­стоятельствах крайне драматических, наверное. Раз в две недели кто-то из нас обязательно выхо­дил с Валерой и с Леонидом Ивановичем Поповым на связь. И по дружеской стезе, и по песенной, и по всякой. Потому что оказалось, что это очень важно. За время полета мы написали с Сергеем не­сколько песен персонально для этого экипажа. Одну из песен он прямо увез с собой. Первую, ко­торую мы написали. Были там песни и чисто бор­тового назначения. Когда летал Севостьянов и Климук, то у них была с собой бутылка элеутеро­кокка. Это такое сильное тонизирующее средство на спиртовой основе. Но не водка, не выпивка. Бу­тылка была пластмассовая. И они решили, что пол­бутылки они выпьют в первые дни пребывания в космическом п ространстве, когда очень трудно адаптироваться к условиям невесомости, а вторую часть оставят уже на те дни, когда уже

          будет бли­зок спуск, и тоже это довольно тяжелые дни. Но когда прошло время их пребывания в космосе, ос­талась неделя на борту, то Климук, вспомнив об этой полбутылке элеутерококка взял ее и вдруг об­наружил, что она почти вся выпита. Там осталось на дне только немножечко. Он страшно обиделся на Севостьянова, потому что тот бы мог сказать, что он... Ну, вдвоем они находятся, у них все об­щее. Они перестали разговаривать. И не разгова­ривали... То есть общались только по служебной необходимости. На Земле очень быстро почувство­вали этот конфликт. Уже на второй день начали очень мягко зондировать почву, что же произош­ло. Но космонавты молчали, как говорится, как рыба. Наконец на третий день разразился скандал. Причем начал его Севостьянов, который сказал Климуку, что в конце концов мы с тобой старые друзья, и ты мог бы мне сказать, что ты выпил эле­утерококк.

          Но Климук сказал: «Это ты выпил элеутерококк, потому что я его не трогал!» Этот скандал проис­ходил, естественно, в присутствии радиосредств Земли, где тоже не могли разобраться. Ситуация довольно понятная. Кто-то выпил, но кто?! Неяс­но. Они все-таки решили допить то, что осталось. Этого тонизирующего напитка. То, что осталось на дне. Но когда они разлили... не разлили, там в ту­бах, и попытались выпить, это оказалось безумно горьким напитком. И им пришла в голову обоим очень простая мысль о том, что спиртовая основа вся испарилась через полиэтиленовые стенки это­го сосуда. Таким образом, конфликт был разре­шен с счастливым таким концом — хеппи энд. Хотя возникают, конечно, и большие трудности. В общем, одним словом, есть группа, которая поддер­живает космонавтов. Организуют им встречи по радио с теми людьми, которых они захотят видеть и слышать. И различные сенс-механизмы, кроме штатного велосипеда там, кинофильмов, которые на борту этой станции, с летающими экипажами все время выходят на связь люди, которых они зака­зывают. По их просьбе. Ну вот с экипажем Рюмин— Попов, который летал очень долго, встречались в эфире — ну это встречи не в эфире, а практически это двухсторонняя видеосвязь. Замечательная у них картинка есть, на которой сидит человек на Земле, и у тебя есть картинка, на которой ты ви­дишь космонавтов. Встречался и Булат Окуджава, и Саша Городницкий, и Михаил Ульянов, и Райкин, и Хазанов Гена, и Миша Жванецкий. Вот работали и мы вместе с Сергеем Никитиным достаточно час­то. Так вот, экипаж Коваленок—Иванченков, ко­торый пел нам эту песню — на Земле выяснилось, что они пели ее потому, что на март месяц — у них был стосорокасуточный полет, — на март месяц у них была назначена посадка. Я не был знаком с Иванченковым. Когда он при­летел, мы познакомились. У него был стосорока­суточный полет с Коваленком. Так что слова из песни ...Месяц кончается март, Скоро нам ехать домой... — для них с Коваленком имели... Они вкладывали в них совершенно противоположный смысл, нежели автор, написавший эту песню, расставаясь с гора­ми. Однако это не помешало нам познакомиться и подружиться. Дело кончилось тем, что Иванченкова избрали почетным президентом Московского клуба самодеятельной песни. Сделали банкет. Как люди. Ну, особенной работой не загружают его, конечно, в клубе. Но там, где нужно что-нибудь про­бить, выдвигается вперед Иванченков и, гремя Звез­дами...

          И как-то вопросы решются. Он замечатель­ный политик.

          Тут в двух последних космических полетах я при­влекался группой психологической поддержки для общения с экипажами, которые летают в космосе. Довольно часто происходила эта связь. По край­ней мере, раза два в месяц. Я и Сергей Никитин — мы написали несколько песен для одного экипа­жа. А я одну песню написал такую, что она пере­давалась только по секретному каналу в связи с тем, чтобы американцы не могли кое-что узнать. Но в связи с тем, что мы находимся в достаточно узкой компании, то я эту песню спою. Ну вот сту­денты из МИФИ, которые здесь присутствуют в небольшом количестве, они поймут эту песню, на­верное, более глубоко. Потому что там есть много специальных терминов. Но один термин — обще­человеческий («Нам бы выпить перед стартом...»).

          Надо сказать, что ряд исполнителей, в том чис­ле и я, подружились с рядом людей из космонав­тики. Особенно с Валерием Рюминым, который только что приземлился. За этот полет шесть или семь раз встречались мы в эфире. Даже не в эфи­ре, а это называется ЦУПовидение. Прямая теле­визионная связь. Замечательно! В первые разы даже не верится, думаешь, что это какой-то теле­визионный трюк, что ты разделен таким огромным пространством. Так что, в общем, эта работа про­ходит. Но с Сергеем Никитиным мы написали не­сколько песен специально для этого экипажа. Песни разные: веселые и грустные. Не то что грустные, а серьезные. Они вылились в такую серию под на­званием «Рюминиада». Но не от слова рюмка, а отслова Рюмин.

          Я не так давно был... Мне приходится очень мно­го ездить. И вот в каждой поездке обязательно рас­спрашивают... Вот приезжаешь в глухомань какую-нибудь, и обязательно расспрашивают: «Какого роста Левитан? Говорят, что он маленький и гор-ч батый...» Хотя он самый обыкновенный человек. Начинают совершенно невероятные истории рас­сказывать о московском радио, как вот делают копыта в студиях, — якобы человеку по голому жи­воту — удобнее! — бьют руками, оказывается. Вот так представляют, как работают на радио. Что ко­пыта изображают. Но настоящая жизнь радио и очень смешные анекдоты, которые существуют на радио, — к сожалению, этого никто не знает и не подозревает, что есть такие вещи. Например: у нас работал на радио диктор... В сороковых годах он работал. С очень странной фамилией. У него фа­милия была Шляпентох. Он учитель Юрия Бори­совича Левитана, Высоцкой... Все они у него, соб­ственно говоря, учились. В свое время. И два начала, которые есть в его фамилии, ему очень сильно вредили в те годы. Это был сорок седьмой год. Он был прекрасный диктор, но единственный недостаток его был — он путал числа. Для него написано, а он скажет совершенно другое. Напри­мер, он очень часто... Не то что часто, но были у него такие накладки, когда он выходил в эфир и говорил: «Говорит Москва. Московское время ...э-э... семнадцать часов...» И вот каждый раз так. Од­нажды его вызвали в одно место, потом — в другое, потом в третье. И он уехал... Кстати говоря, он уехал в город Ленинград. В городе Ленинграде — это был сорок восьмой год — в первый раз он вы­шел в эфир и сказал: «Говорит Моек... Э-э-э... Ле­нинград...» И оттуда уехал. Это настоящая исто­рия. Я не вру. И оттуда уехал в город Свердловск. Из города Свердловска, где он путал три города, а также разное время часовых поясов, он попал в город Сыктывкар.

          Но, действительно, товарищи, это большой ар­тист, это же ведь не шуточки. Московский артист Шляпентох приехал в город Сыктывкар. Работать диктором местного сыктывкарского радио. Он це­лую ночь — первую ночь — ходит по гостинице, потрясенный своей такой карьерой скоропали­тельной, и считает, что если он здесь провалится, то он — все. Поэтому он всю ночь тренируется. У него на бумажке две фразы: «Говорит Сыктывкар! Сыктывкарское время — восемнадцать часов тридцать минут...» Все. Больше ничего не надо. Он ходит: «Сыктывкарское время...» Значит, все. Очень скромно. Наступило утро. Он взял пара­дный костюм свой. Бабочку, которую первый раз увидели за всю историю города Сыктывкара, в первый раз Шляпентох надел, идя на работу. Там собралась вся местная интеллигенция на студии. Москвич, товарищ Шляпентох, районный диктор. Ну, значит, посадили его в студию. Значит, подо­шло время, режиссер махнул рукой. Шляпентох включил передатчик и сказал: «Говорит Шляпен­тох!..» Его только в пятьдесят восьмом году реа­билитировали... Но говорят, что на всех судах он говорил: «Я сказал ведь правду! Это я говорил!»