Сергей Есин .СПОКОЙНО, ДРУЖИЩЕ, СПОКОЙНО!

     Ну кто же мог предугадать, что последнее „прости" придется послать тебе. Юра, через самый непроходимый перевал?! Жизнь-то казалась бесконечной, непрерываемой в чередовании горестей и удач, дни, как кадры в кино, как репортажи в газете, сменяли друг друга. Ах, Юра, Юра...     Отчего же все чаще и чаще приходится вести внутренний диалог не с теми, кто остался и досматривает румяные сны жизни, а с теми, кто уже ушел? Почему так болезненно врезаются, впечатываются в память дни, не когда с чувством усталости от перегрузок засыпаешь без сновидений, а именно когда экономишь на времени, на эмоциях, на телефонном звонке, на отказе от встречи? Мелочный прагматизм - плохой строитель человеческих отношений.     Позвонил из Переделкино: „Да, было плохо с сердцем (читай инфаркт, но инфаркт, нездоровье, старость не монтируются с Визбором. А может быть, есть особый сокровенный смысл в том, чтобы автор не смог пережить своего романтического" героя? Чтобы всегда при словах „песни Визбора" вставал перед внутренним взором он сам, молодой, ладный, круглолицый, улыбающийся, с гитарой; а на струнах лежит короткопалая сильная рука, по­росшая золотым волосом. На счастье?), да, была больница, а сейчас на даче у друзей, „на реабилитации". Здесь снег, елки, лыжи". - „Я обязательно, Юра, приеду, ведь от меня, от Ленинского, Передел­кино рядом, через Юго-Западную, через Востряково, мимо Солнце­ва, заведу машину... Наконец-то поговорим не на бегу".     Возраст еще был такой, что даже к сердцу относились легкомысленно. Еще рвали планку, все впереди, но и было очевидно, что Визбор не мог умереть „от сердца". „Спокойно, дружище, спокойно!"     Мы все, как волчата из одной стаи, следили друг за другом, рев­ниво приглядывали за успехами. А если кто-то пропадал из виду, чувствовали, по признакам, по деталям, - по титрам на кинолентах и в телепередачах, по рецензиям, по книгам, по журнальным и газетным статьям - высчитывали, что делает, что тачает. Не обошел ли на повороте?     Он подъехал однажды к дому радиовещания и звукозаписи на улице Качалова, где я тогда работал. Встретились. Долго не могли расстаться, потом от трезвона телефонов, от селекторов, узнаваний ушли вниз, вдвоем посидели в его машине. Юрины руки на руле, басок с коротким прихохатыванием; чувствовалось, он бодрится. Жизнь что-то ему недодавала, смеялся, был грустен. Предчувствовал?     Потом, - через год? через два? - потом на редколлегии журнала „Юность" кто-то сказал: „Визбор тяжело болен, надо срочно ставить в номер его материал". Какая чепуха! На какие лихие ухищрения не пойдет завотделом, чтобы пробить без очереди материал. „Еще в предстоящие войны тебе предстоит уцелеть".     Но судьба, видимо, вела отстрел лучших.Я помню его таким молодым! Куда же все делось? Что осталось?     Все на той же улице Качалова мы записывали на магнитную пленку огромную часовую передачу. Это был единый вещательный день Всесоюзного радио - „Мы живем на одной параллели". Параллель была 45-я. И мы с ним этот день как репортеры начинали. Юра откуда-то с Курил привез репортаж. Записывали в ночную смену. Я впервые участвовал в такой большой передаче, впервые пришел в студию на Качалова. Все это было, как из сказок. В те времена телевидение не показывало монтажных и аппаратных. Все окружавшее меня было в диковинку. А вокруг все знали друг друга, для всех собравшихся в холле перед радиоаппаратной все было привычно или они делали вид, что все привычно, а я, чтобы не комплексовать и не стесняться, ушел в сторонку, ближе к магнитофонам, возился с магнитными пленками. Боже мой, какие здесь были люди и имена! Радио бросило на этот день все свои лучшие журналистские и актерские силы. Милая операторша поясняла мне, неофиту: „Это Георгий Зубков, это Галина Шергова, это Вера Васильева, это Анатолий Папанов, а это - Юрий Визбор".     Когда мы с ним ближе познакомились. Юра сказал: „А я думал - ты был в кожаной куртке, - я думал, ты звукооператор".     А я до той минуты, как мне в него ткнули пальцем, думал, что это киноартист или артист. С какой завистью я глядел, как этот кругломордый, уверенный парень „держит площадку"! С каким внима­нием и равенством слушало его байки высокочтимое собрание. Какие раздавались взрывы хохота. Божество! Кумир!...     Кто же мог тогда подумать, что бок о бок мы проработаем много лет, что будем глядеть в одно окно на седьмом этаже на Пятницкой улице в доме Радио - за окном Кремль, старая Москва, трубы МОГЭСа, река, - что будем ругаться, дружить, что в трудную минуту он будет заходить ко мне домой в маленькую комнатенку у Никитских ворот, что стану его начальником, что однажды пошлю его на картошку, а сам не поеду, потому что обзаведусь справкой об „освобождении от тяжелых физических нагрузок". Справка долго будет валяться у нас в редакции по столам, а через несколько лет, когда я уеду в попытке сбежать от собственных внутренних трудностей под Мур­манск, в Лапландский заповедник, на работу лесником, то Юра на прощанье подаст мне конверт с надписью: „Вскрыть в располо­жении части". И оттопав на лыжах с рюкзаком от базы до моего кордона сорок километров, затопив печку, я надорвал конверт: в нем была справка „освобождается от тяжелых физических нагрузок".     Но в тот вечер я с особым интересом с подсказки операторша разглядывал Визбора. По Дому радио все время бродили какие-то пленки с записями песен. Начальство за это гоняло, увольняло с работы, понижало в должностях (где теперь это грозное начальство? -а песни живут), но кто-нибудь прибегал в комнату и, вытаращив глаза, ставил пленку на магнитофон: „Новые песни Окуджавы". „Новые песни Кима". „Записи Городницкого". „Новые песни Визбора. Даю на два часа", Но Визбор еще был свой, радийный, родной. Только поговорить с ним для молодого человека было честью.     В каком же году все это было? Покопаемся в памяти, покопаемся на собственных книжных полках. Память первая выдала результат. Говорил Визбор у микрофона о каком-то матросе Затирка. И дохленькая книжечка, выпущенная ведомственным издательством с материа­лами этого вещательного дня, книжечка, найденная на полке, подтвердила: был Затирка и стоял на мостике в вахту штурмана Кулепанова. „Выясняется, что корреспондент молодежной редакции Юрий Визбор, - пишет один из редакторов передачи и автор книги, - Юрий Визбор недавно был на Курилах, познакомился с пограничниками, с теми самыми людьми, которые первыми в океане встречают восход солнца, новый день". И у книжечки есть год: 1962-й. Значит, впереди у нас встреча с Визбором на седьмом этаже, потом я уйду работать в „Комсомолку" на год, и в 1964-м мы капитально встретимся в маленькой комнатушке, где рождался „Кругозор".     Почему прежде чем придет зрелость, терпимость, понимание - должно пройти столько лет? Какие баталии разворачивались в „Кругозоре" вокруг какого-нибудь маленького репортажа, рядовой подтекстов­ ки под фотографией. Начав в этом журнале с репортера, я верой и прав­ дой дослужился до столоначальника - заведующего общественно- политическим отделом. Но как можно было такой сиятельной бандой руководить?! Какая команда: Людмила Петрушевская, Галина Шерго­ ва, Игорь Саркисян, Юра Визбор. Каждое имя, как имя алмаза! Сколько раз их имена возникали на глазах у публики: о них ли писали, они ли писали! Да, я ведь и глупее и моложе большинства из вас, братцы! Но сколько ершистой амбиции .бывало у столоначальника. Ведь в журналистике-то он что-то понимает! Если бы еще и тогда понимать, в какой полет уходили эти песни! Какое значение имело, после первого ли куплета зазвучал на пластинке в визборовской песне-репортаже документальный шум, либо после второго? „Что мне Гекуба?" Вот они остались эти благопристойные документальные шумы, их благоговейно слушают в некоторых домах и семьях, а немуд­ реные песни поют, поют.., „Пошел на взлет наш самолет, прижал к зем­ ле тоскливый вереск". Какая магия была в этих очень простых словах, какая магия была в этом рокочущем голосе! „На плато Расвумчорр не приходит весна..." Жил столоначальник в этих хибинских краях, а вот о плато узнал из песни Визбора. Так бы и дальше продолжало оно, это дремучее плато, жить, известное только специалистам, если бы не набренчал о нем знаменитую песню московский парень.     Столоначальник завистливо раздражался: его репортер то уезжает в Арктику на какую-то киносъемку, то едет в Домбай кататься на лыжах, то его несет со съемочной группой в Италию, У одних, значит, всякая светская жизнь, слаломы, покеры-джокеры, Клаудио Кардина- ле, премьеры. Дома кино и концерты, а другие должны чем-то запол­нять журнальные страницы, ездить с магнитофоном по колхозам да по заводам! И опять хочется в укор себе воскликнуть: где те ударные репортажи? Кому они сегодня нужны?     Довольно весело жили в то время в „Кругозоре". В двенадцать часов начиналась „сексуальная разминка для молодежи" - танцы с незабвенной нашей секретаршей Мариной, А часикам к трем поднаваливали гости. Забредал Ираклий Андронников, переезжая с ЦСДФ на телевидение, заскакивала Галина Шергова, проездом из Минска возникал Лученок или по пути из редакции „Доброго утра" в редакцию радиостанции „Юность" заглядывала какая-нибудь эстрадная звезда тех времен. Впрочем, тогда они - звезды - были менее гордыми. Боже мой, какие были посиделки! Какие рассказчики! Сколько людей прошло тогда через несколько редакционных комнат. Может быть, большему из того, что я знаю об искусстве, я обязан „Кругозору" той незабвенной поры. Недосматривали за ним, что ли? Но в этом блестящем рое я был словно на периферии, чужачок, мальчик-на­чальник из сферы обслуживания. А вот Визбор уже - свой. С ним дружили физики, альпинисты, космонавты, актеры, знаменитые лет­чики, умопомрачительные манекенщицы, политические деятели, диктор­ши, театральные и кинорежиссеры, писатели. Он был ровней. Видимо, у него был этот редкий дар - отдавать. Сердце свое, талант, задумки, наблюдения он тратил смело. Как здесь Юра блистал! Создавалось ощущение, что ему все давалось легко. Дружба, песни, байки, репортажи, а позже - пьесы, сценарии, актерские роли. Но ведь пламя и горит весело, когда есть что жечь. А может быть, талантливый человек талантлив во всем?     У него в те времена была своя, довольно закрытая, жизнь вне редакции. Визбор появлялся всегда с набитым, очень толстым, просто огромным портфелем. Полное собрание песен, личный архив, нача­тые гениальные рукописи или зубная щетка, мыло и смена белья? При всей общительности он не очень вникал; кто с кем, когда, сколько получает, кого обошли?... Другие берега стояли у него перед глазами. И по телефону он говорил значительно, негромко, без аффектации, стараясь не посвящать окружающих в свои планы. В нем была какая-то целестремительность. Он был похож на пушечное ядро, не­сущееся по своей траектории. И пустых, досужих разговоров он тоже не любил. А может быть, он вообще не любил находиться под кры­шами, в четырех стенах? Да и нам всем особенно некогда было рас­сусоливать, разнюхиваться, разводить турусы на колесах. Хотя и вся жизнь впереди, хотя впереди и самые зрелые, лакомые ее кусочки, но всё в обрез: на треп и ленивую пустопорожность не было ни часов, ни минут.     И все же... Иногда мы собирались. „О доблести, о подвигах, о сла­ве...". Собирались или у Игоря Саркисяна на Речном вокзале, или у Никитских ворот в моей комнате со сводчатыми потолками и умы­вальником за фанерной перегородкой, но чаще у Галины Шерговой на Чистых прудах в угловом доме, где Почтамт. У Гали было посвободнее, поудобнее, и на кормежку она была щедра. Один раз на этом сборе, помню, был приехавший из Ленинграда Клячкин, приходили и другие люди. Визбор обычно не любил брать с собой гитару. Если предполагалось, что он должен петь, то гитара находилась у хозяев. Здесь наступал ритуал настройки, сосредоточенности, серьезности; Визбор пощипывал струны, примолкал, требуя тишины... Но до этого Игорь Саркисян читал свои гениальные еретические поэмы: „Магнитофон - изобретенье века..." Кое-что, крошечную толику его поразительных стихов, я встречал потом в журнале „Октябрь". Галя наизусть декламировала свои и чужие стихи и что-нибудь из своей поэмы „Семь смертных грехов". Бабахал что-нибудь невразумительное и я, потому что стихи к этому времени перестал писать, а проза не очень-то определялась и шла. Мне давали слово скорее из снисхождения. А потом находилась гитара: „Я спою вам свои песни и песни своих друзей", - Визбор начинал петь.     Может быть, ворожили Чистые пруды? С трамвайного круга перед метро доносились сухие удары коротких молний, возникающих от контакта силового провода и трамвайных дуг. Московское лето, входя через балконную дверь, садилось за стол, уставленный стаканами, пепельницами, кофейными чашками и, облокотясь, слушало вместе с нами эти песни...     Песни эти сейчас все на слуху. Уже, наверное, третье поколение распевает их, сопрягая свой духовный мир с миром визборовского героя. И этот граф, который, по утру проснувшись, лезет в холодильник, „а там - зима, пустынная зима". С Неглинки граф? Со Вспольного переулка или из нового московского района Бибирева? Или тот Сере-га, любитель мороженого, который не дотянул до посадочных огней, но... Да, да, с долгом у визборовского героя все было в порядке, и с честью, и с совестью. Но только чего в этих героях было больше - собственного или визборовского? И сколько сердца, здоровья и нервов потребовалось, чтобы переплавить всего в три слова: „Спокой­но, дружище, спокойно".     Много вопросов мы не успеваем задать себе в юности. Видим ровесника, друга, но не успеваем осознать, что он нам не ровня. Читаем строчки вроде бы простеньких и незатейливых стихов и не можем понять их колдовской народной сути. Почему и как человек становится выра­зителем чувств, ну, если не поколений, то целого круга людей? Кто из­бирает его на это служение? Значит, избранный? Да. Значит, отмеченный? Точно. А тогда? А тогда была просто московская ночь, кофейные чашки, и мы не успели ему этого сказать.     ...19 сентября 1984 года я последний раз видел Юру, Тогда-то и записал в дневник фразу о диалоге. Он лежал с чужим лицом, смерть - не его стихия. Но, впрочем, и жизнь его только начиналась. Другая... А жаль, что до нашего времени он не дожил. Оно было бы ему по плечу.     Сергей Есин