ЗАВЕЩАНИЕ ВИЗБОРА

     Юрий Иосифович Визбор путешествовал - как философ. Песни сочинял и пел - тоже как философ. Правда, при его жизни это слово было не в почете. Казенная мудрость, по сути, мало кого радовала, потому большие мысли чаще высказывались в виде шуток. Умственную и социальную заторможенность, эдакий наигранный лицемерный дебилизм начальства Юрий окрестил в шестидесятые годы как общий „халабализм". Тогда понятие „застой" применялось для оценки дея­тельности коллектива не большего, чем профгруппа, а слово „демократия" употреблялось чуть ли не в ругательном смысле. Под глас­ностью же имелась в виду „громкость".     Сам Юрий по своей природе отличался демократичностью нрава, то есть свободой мышления и общения в нынешнем широком по­нимании.     Обладая контактностью своих любимых героев из литературной фантастики и повседневной готовностью к экстремальным коллизиям, он легко формулировал тогда непроходимые проблемы, обволакивая при этом ситуацию таким обаянием, что „халабалисты" обычно терялись, заводили себя сами во внутренний тупик. Им оставалось одно из двух: жизнь признать жизнью или себя идиотами.     Вот почему Юрия Иосифовича любили все, даже кому того не по­лагалось по положению или по ходу жизни. Колдовал он улыбкой, словом и глазами. Посмотрит, улыбнется, скажет словечко - и открывается другая жизнь. Сие не поддавалось анализу, в Визборе чувство­валась некая уникальность явления природы, как море в Крыму или Полярное сияние. Смотри, радуйся - и будь лучше, чем ты есть.     Любовь к жизни, многими описываемая и воспеваемая, в нем бук­вально материализовалась и словно излучалась навстречу окружаю­щему. Чьему-то заасфальтированному восприятию могло казаться, что это игра, попытка обольстить. Но уже через минуту становилось ясно, что это просто его нутро, натура, божий дар. Игра входила в Юрин талант общения, как составная часть. Например, игра под дурака. Она экономила силы в отношениях с лицемерами и множила энергию веселья.     Его земной путь всегда сливался с духовным, путешествие с мыслью, общение с чувством. Поэтому туризм, альпинизм, журналистика, литература, кино входили в суть Юриного, визборовского жизненного шествия. И песни всегда были кстати, тут как тут.     Когда в 1961 году я впервые очутился в его комнате на Неглинной, он подвел меня к карте Советского Союза, которая занимала на стене метра четыре и пестрела росписями от Камчатки до Кольского, от Кав­каза до Сахалина. Юра предложил и мне расписаться на точке, которая чем-либо особенным запала в душу во время путешествий. Остров Врангеля не был „занят" никем из его друзей, и я расписался между бухтой Сомнительной и бухтой Роджерса.     ...Два года назад на Памир я поехал из-за него, в его память. У каж­дого, наверное, есть человек, со смертью которого „начинаешь умирать" сам. Его нет, а ты с ним. Это не зависит от тебя, не поддается объясне­нию, а приходит само. И странно - нисколько не угнетает, напротив - просветляет. Ты остаешься с ним, и он по-своему начинает помогать тебе.      ...19 сентября 1984 года на Ново-Кунцевском кладбище в Москве собралось человек шестьсот-семьсот хоронить Юрия Визбора. У ворот стояли поэт и певец Булат Окуджава, космонавт Виталий Севастьянов. Человек двести стали особняком, как в свою роту, с повязками на руках и были заметно моложе остальных. Это барды - поющие под гитару поэты, это его верные спутники из многочисленных КСП, КТП и вообще клубов песни слетелись, кто успел, из разных городов и мест союзной карты.     Окуджава, Высоцкий и Визбор - три различных человека, талант и душевная совесть которых так или иначе доходили до всех слоев людей - географически, социально и по возрасту, - воздействуя в разных условиях посредством магнитофона и при помощи струн, стихов и голоса. Много лет назад они уже касались многого, о чем историки, со­циологи, литературоведы начнут с уверенностью говорить несколько десятилетий спустя, то есть в наши дни.     „Так выпьем же за искренний союз, связующий Моцарта и Сальери, двух сыновей гармонии!" - восклицал Моцарт, поднося к губам бокал с ядом. - Этим каскадом слов Юрий Иосифович в минуты особого подъема интриговал близкую ему компанию и начинал читать гениальную поэму, которую знал наизусть...     ... - Сейчас будет первый перевал - Чигирчик. 2400 метров. Первый этаж Памира по городской терминологии, - произнес Геннадий Иванович, один из шоферов тысячной колонны памирских водителей, с которым я ехал от Оша до Хорога. В разговоре я сообщил, что кроме редак­ционного задания имею сугубо личный интерес к этой трассе. Мой старый друг, журналист, поэт, альпинист, артист двадцать лет назад проезжал по этой дороге, написал несколько песен о Памире, которые были напечатаны в журнале „Кругозор"...     - А я тогда и вез Визбора, - ответил Геннадий Иванович. Пришлось задавать наводящие вопросы, поскольку по осторожности журналиста, я искренне засомневался в возможности такого совпадения. Мог же водитель по сердечной доброте присочинить, нафантазировать такое попадание судьбы. Вот, мол, едет человек в память о друге и наты­кается на живую память о нем. Трудно было поверить в подобную мистику или случайность, как хотите, дарящую светлый отклик жизни в самом неожиданном, безлюдном месте. Но шоферский инстинкт, взрощенный на переплетеньях земных и человеческих дорог, сработал мгновенно, и Геннадий Иванович пресек мои подозрительные вопросы мягким, ласковым напевом: „Дорог на свете много, но выше не найдешь, от города Хорога в далекий город Ош. По кручам каменистым - смотри, не оборвись! - машины-альпинисты карабкаются ввысь".     Шофер рассказывал, что песня сочинялась вслух по дороге, они ее обсуждали по ходу, так что он запомнил ее на всю жизнь, как завет. „Бензин имей, во-первых. Резиной дорожи. И главный козырь - нервы, смотри, не растранжирь!"     Юрий Визбор был здесь. Его песня легко летела вместе с дорогой, поднималась на Памир, жила в попутном и встречном ветре, соединяла столичные проспекты с горными трассами, землю с небом.     Игорь Саркисян